От деда Константина сохранилась лишь крошечная фотография из военного билета. Довоенных снимков было мало, большинство из них погибли в огне Великой Отечественной войны.
После войны бабушка Лида, чья светлая копна волос и лучистые глаза напоминали Любовь Орлову, отнесла в фотомастерскую размытую, едва различимую фотографию своего Котика. Имя Котик, нежное производное от строгого Константина, воскрешало в памяти времена, когда юная Лида ответила согласием студенту Костику Скворцову.
— Бабушка, а как было до войны? — с любопытством спрашивал внук Пашка. — Дед тогда был настоящим царевичем?
Пашка, с его пронзительно-голубыми глазами и вздернутым, усыпанным веснушками носиком, внимательно разглядывал большую черно-белую фотографию на стене бабушкиной комнаты. И бабушка Лида в который раз начинала рассказ: как она, тогда еще молодая красавица, отнесла крошечный снимок Котика проворному фотографу Вазгену. Вазген сотворил чудо: сначала сфотографировал Лиду, а затем увеличил и подретушировал карточку Котика, совместив их. Так появилось это единственное общее фото, которое так нравилось Пашке.
Дед Константин представлялся Пашке настоящим сказочным царевичем: черные разлетные брови, непокорные волосы над высоким лбом, открытый взгляд – вылитый Иван-царевич из его любимых книг! Рядом с ним белокурая красавица совершенно не походила на бабушку Лиду. Та, в платочке, была пухленькой, словно сдобная булочка, и пахла молоком и корицей. А эта, на фото, была как кинозвезда: с точеным подбородком, локонами на плечах и такими же «ангельскими крыльями» бровей, как у Царевича. Бабушка Лида слегка обижалась на Пашку за то, что он не узнавал ее на портрете:
— В молодости все мы царевичи и царевны! — отвечала она.
И снова она повествовала о героической гибели деда Константина, бесстрашно вызвавшего огонь на себя. Эти истории Пашка слышал множество раз, но каждый раз слушал с замиранием сердца. После каждого рассказа он подходил к портрету в бабушкиной спальне, вглядывался в Царевича, сравнивал его с собой, ища хоть малейшее сходство.
— Не похож из-за бровей, — рассуждал он. — У него вон какие, а у меня...
У Пашки действительно были почти невидимые брови, что характерно для рыжих. Зато веснушек было в изобилии по всему лицу.
— Солнышко тебя любит, — с нежностью улыбалась бабушка Лида.
Она обожала Пашку, почти так же сильно, как когда-то обожала своего Котика.
Ночами она часто лежала без сна, предаваясь воспоминаниям. Самые яркие моменты нахлынывали под утро, когда первые лучи рассвета проникали в спальню, и портрет Царевича с Царевной, как называл его Пашка, казалось, оживал. Царевна Лида словно с трудом сдерживала улыбку, а Царевич Котик, наоборот, хмурил свои искусно нарисованные Вазгеном брови, становясь строгим, будто о чем-то вопрошал.
И бабушка Лида начинала мысленно оправдываться.
— Видишь, Котик, я совсем постарела. Ты бы, наверное, меня и не узнал.
Но не об этом спрашивал ее Котик.
Сто, тысячу, а может, и сто тысяч раз Лида мысленно объясняла ему всё.
Она не изменяла ему. Даже мысли такой не допускала. А то письмо, что отправила Котику «заклятая подруга» Лиды, Тома, было наглой ложью. Томка ведь сама была влюблена в Котика и мучительно завидовала Лиде.
— Нашему счастью завидовала, нашей любви, — повторяла бабушка Лида.
Но словно снова и снова слышала немой вопрос: — А мальчик-то откуда взялся, если ты не изменяла?..
Воспоминания порой приносили боль и страх. Но иногда, наоборот, нахлынет нечто светлое, и все вокруг озарялось теплом, словно восходящее солнце.
Майский день сорокового года был пронизан солнечным теплом, когда строгий темноволосый Константин впервые получил имя Котик. В ту ночь соловей в кустах пел не умолкая. Аромат белой сирени, целую охапку которой Котик принес застенчивой Лидочке, дурманил. У Лидочки были экзамены и выпускной, но ей было не до учебы — в голове была лишь любовь. От первых поцелуев или от запаха сирени кружилась голова, подготовка к экзаменам казалась невозможной. «Да и зачем мне эти экзамены?» — думала Лидочка, делясь мечтами о будущем с лучшей подругой Томкой:
— Не сдам экзамены, ну и пусть! Главное — не оценки или формулы, а любовь. Мы с Котиком договорились: сразу после школы поженимся. Я стану женой! Будем растить детей. Котик мечтает о мальчике и девочке, Костике и Лидочке. Я уже вижу наших деток. Я буду самой лучшей женой, ведь этому не учат, нужен лишь талант любить.
— Это правда, не учат. Счастливая ты, Лидка, — отвечала Томка, сжимая кулачки так, что костяшки белели. Но Лида, ослепленная счастьем, ничего этого не замечала.
Лида успешно сдала школьные экзамены, но в институт не поступила из-за конкурса. Однако не расстроилась и устроилась работать в хлебопекарный цех. Она обожала свою работу, аромат свежего хлеба и осознание того, что, будучи столь юной, занимается таким важным делом – кормит людей. Белая косыночка удивительно ей шла, лучше любой модной шляпки. Прошла осень, наступила зима, затем веселый Новый год, обещавший сорок первому быть простым и радостным. Для Лиды и Котика этот год должен был стать особенным – годом их свадьбы.
— Замуж только весной! — решила Лида. — Давай в мае? Чтобы и сирень цвела, и наш соловей пел, помнишь его?
И вот пришла весна: утро встречало свежестью, почки на деревьях лопались, выпуская яркие зеленые листья. Небо сияло пронзительной голубизной, словно только что промытое.
Хлебные караваи пахли так же аппетитно, и Лида, вдыхая их аромат, украдкой, чтобы никто не заметил, тихо крестила их легким движением пальцев.
Будучи правильной комсомолкой, она почему-то твердо знала: чтобы хлеб был вкусным, пышным и с хрустящей корочкой, его нужно благословить. Так же тихо и незаметно она перекрестила Котика в августе сорок первого. Он был полон радости: наконец-то его отправляли на фронт.
— Вот увидишь, Лидок, стоит мне только оказаться на фронте, как война сразу закончится. Я везучий, — говорил он.
— Не уходи, останься со мной, — плакала Лида. — Как я без тебя? Я же обещала стать тебе самой лучшей женой и мамой.
— Все будет, моя хорошая, — обещал Котик. — Подожди совсем немного.
Он вырвался из ее объятий, буквально оторвал ее от себя. Ушел, не оглядываясь, чтобы не показать своих слез. И не видел, как она перекрестила его удаляющуюся фигуру.
Потянулись фронтовые письма-треугольники. Они приходили с большой задержкой, но главное – приходили. Котик писал, что жив, что сражается, бьет врага, помнит свою Лидушу и скучает по ней, самой лучшей жене на свете.
Каждое письмо-треугольник зачитывалось до дыр. Лида читала его вечерами, по утрам, зачитывала маме, детям во дворе, коллегам на заводе, Томке. Ночью клала под подушку, днем носила в кармане. Только с приходом нового письма предыдущее перекочевывало в деревянную шкатулку.
И до сих пор все эти письма, до единого, хранятся в той же шкатулке, перевязанные голубой ленточкой. Сколько раз бабушка Лида перечитывала их за долгие годы? Тысячи. Чернила выцвели, местами расплылись от слез. Но она помнила их наизусть, каждое слово, как помнят лица любимых людей. «Лидуша, Лидок, люблю, самая лучшая жена, мой маленький ландыш, моя весна, золотоволосая девочка», — эти слова бабушка Лида словно слышала издалека. И ей уже не верилось, что вся эта бесценная россыпь посвящена ей. Где та нежная, доверчивая девочка, безумно влюбленная в юного мужа? Где тот соловей, та белая сирень... Каждую ночь бабушка Лида снова и снова пыталась отыскать в ворохе воспоминаний самые важные.
«Мои трудные дни», — думала бабушка Лида, избегая слова «страшные». Трудные. Умерла мама. Разбомбили ее любимую старую школу. Постоянно хотелось есть, но Лида, работая в хлебном цеху, не взяла ни крошки — ведь это могло спасти чью-то жизнь. «Все для фронта, все для Победы», — шептала она, украдкой крестя отправляющиеся в печь хлеба, чтобы никто не видел. Ночами дежурила на крышах, потом работала в две смены. Но было и хорошее: редкие письма от Котика. И Томка, подруга. Как же хорошо иметь рядом того, кому можно довериться без утайки.
Это случилось поздней осенью сорок второго. Лида возвращалась со смены, обессиленная от голода и усталости. Вдруг раздался рокот самолета. Люди на улице бросились врассыпную. Она оказалась рядом с незнакомыми прохожими, укрывшимися за низким деревянным забором: одноногий тяжело дышащий старик, женщина с младенцем, а между ними — Лидочка.
— Тише, — шикнула женщина на старика. — Слишком громко дышишь!
Старик не успел ответить. Раздался оглушительный взрыв. Двухэтажный дом обрушился, забор разлетелся в щепки. Рядом с Лидой лежали два неподвижных тела: одноногий старик, чье тяжелое дыхание больше никого не побеспокоит, и женщина в цветастом платке, прижимающая к себе младенца, словно Мадонна. Обезумевшая от ужаса Лида вскочила и бросилась бежать. Но вдруг услышала слабый писк, плач малыша, словно крошечного мышонка.
Лида заставила себя вернуться, чтобы высвободить младенца из мертвых рук женщины. Малыш сразу замолчал, серьезно глядя на нее, хмуря светлые бровки и морща носик.
— Сейчас, сейчас, маленький, пойдем домой, — прошептала Лида. — Я стану тебе самой лучшей мамой на свете.
Сколько таких детей, потерявших родных, было в те годы. Лида записала младенца своим сыном, дав ему имя Константин — Котик-младший.
Она, конечно, обо всем написала Котику-старшему в письме. О том, что теперь у них, по воле Божьей, есть сыночек. Что они с Котиком-младшим очень сильные, и все у них обязательно будет хорошо, а свои дети появятся после войны. Она также сообщила, что с Котиком-младшим уезжает в эвакуацию, их отправляют в гостеприимный и теплый Ташкент, и как только устроится, сразу напишет новый адрес.
Отправить письмо она попросила свою верную Томку. Но Томка отправила свое собственное письмо. Константин Скворцов получил это известие от лучшей подруги Лидочки прямо перед боем.
В письме говорилось, что Лида его не дождалась и не решилась признаться в измене. Что она родила здорового мальчика и уехала с ним и с новым мужем в Ташкент. А Томка, в свою очередь, писала, что всегда, всю свою жизнь любила Костика. Она будет преданно ждать его, что бы с ним ни произошло — даже если он потеряет руку, ногу, обгорит — примет его любым. И из Москвы никуда не уедет, адрес у нее прежний.
Тысячи раз прокручивая пленку воспоминаний, бабушка Лида вновь возвращалась к точке невозврата. Зачем она доверила Томке отправить свое письмо?
Об этом, казалось, спрашивал ее с портрета Котик, сурово хмуря свои разлетные брови.
— Я же считала ее подругой! — оправдывалась Лида. — Да и она не знала, что ты перестанешь себя беречь. Думала, ты достанешься ей. А ты вон как... Ты тоже виноват, Котик.
Константин Скворцов, получив это страшное известие, бросился под пули, на верную смерть, став героем, награжденным посмертно. Томка впоследствии каялась перед Лидой, рассказав все: как любила чужого мужа, как завидовала, как отправила свою ложь, обернутую фронтовым треугольником. Лида простила ее. Теперь у них с Томкой была одна невосполнимая потеря на двоих, одно общее горе.
Но у Лиды остался Котик-младший, ее сынок, Константин Константинович Скворцов.
После войны выяснилось, что фотографий воина-героя почти не осталось. Лишь та, крошечная, где черты лица едва различимы из-за потертостей и нечеткости. Не сохранилось и их совместных снимков — счастливых и молодых Котика и Лидочки. Но фотограф Вазген исправил это, создав портрет, пусть и не вполне соответствующий оригиналам.
Годы шли в заботах, страна восстанавливалась после разрухи, люди трудились, мечтали, жили. Гагарин преодолел земное притяжение. Москва строилась, прокладывались новые линии метро, юные девушки красили губы и спешили на свидания, обещая стать лучшими женами. А лучший город Земли праздновал 9 Мая, и снова упоительно цвела сирень, и до рассвета в кустах пел соловей. Быть может, тот же самый?
Котик-младший вырос, женился на однокурснице Лене, и у них родился веселый Пашка.
С веснушчатым носиком и рыжими конопушками по всему лицу.
Он любил приходить к бабушке Лиде, забираться с ногами на кровать и осторожно рассматривать портрет Царевича с Царевной. Он постоянно искал сходство со своим героическим дедом, а Лиде вновь не хватало духа рассказать, что Котик-младший был приемным сыном, неродным.
Но разве могли быть они неродными — Котик-младший и Пашка? Они были роднее некуда.
Прошло больше полувека. Давно нет на свете бабушки Лиды, унесшей свою тайну. Нет обманщицы Томки. Недавно ушел из жизни Константин Константинович, известный физик. А Пашка? Разбирая отцовские вещи, он среди научных бумаг наткнулся на тот самый портрет, который так любил рассматривать в детстве: Он и Она, Царевич и Царевна, брови, словно крылья ангелов, прямой взгляд. Котик и Лидочка.
Грудь сдавило так, что не вдохнуть. Острая жалость и любовь пронзили сердце.
Павел Константинович подошел к окну и резко распахнул его. В комнату ворвалась майская свежесть: аромат цветов, сирени, чьи-то ландышевые духи, влажный ветер, доносившийся издалека тихий девичий смех. И стало слышно, как в кустах поет соловей.
Ничто не исчезает бесследно, жизнь продолжается.