«Я не пью… вино»: Невероятная жизнь Белы Лугоши – от войны и коммунизма до легендарного Дракулы

В летописи мирового кинематографа найдётся немного актеров, чья биография была бы столь же насыщенной и драматичной, как у Белы Лугоши. Он пережил ужасы окопов Первой мировой войны, где столкнулся с пулемётным огнём, защищал права артистов, будучи сторонником коммунистических идей, бежал от преследования и, наконец, воплотил на экране самого знаменитого и (да простят нас поклонники Кристофера Ли) сексуального Дракулу в истории кино. Именно Лугоши превратил укус вампира из символа чумной заразы в акт соблазнения. Какой была удивительная судьба этой кинолегенды?

На фронте Первой мировой и в борьбе за права актеров

Символично, что актер, ставший эталоном киношного вампира, родился в Трансильвании. Однако юные годы Белы Блашко (свой сценический псевдоним он взял позднее в честь родного города Лугож) были далеки от мрачного детства Влада Цепеша и больше напоминали историю Буратино. В двенадцатилетнем возрасте он оставил обеспеченную семью и школьную рутину, чтобы начать артистическую карьеру. Ему пришлось поработать в шахте и на железной дороге, но главное – Бела выступал в странствующих театральных труппах. Его официально задокументированный актерский дебют состоялся лишь в 25 лет.

Путь Лугоши на венгерской сцене совпал с кратким, но ярким периодом расцвета национального театра, который на рубеже XX века переживал бурный рост и радикальные преобразования.

Высокий (185 см) и обладавший нежным баритоном, Лугоши завоевал первую известность, исполняя роли героев-любовников в романтических постановках. Тем не менее, согласно ранним отзывам критиков, молодой Бела поначалу испытывал трудности на сцене, забывая текст и увлекаясь пафосными декламациями. Со временем он смог завоевать симпатии театрального сообщества. Сделав себе имя в провинции, в том числе благодаря эпической исторической трагедии «Бан Банк» о вельможе-патриоте в вихре придворных интриг, артист переехал в Будапешт.

Успех открыл перед Лугоши двери Королевского Национального театра, одного из ведущих учреждений империи.

Поступление на службу в столичный театр в 1913 году означало, что Бела достиг вершины сценической иерархии Австро-Венгрии. Он стал не просто успешным и востребованным актером, но и частью истеблишмента, вошёл в элиту общества. Триумф оказался недолгим — вскоре грянула Первая мировая война. 31-летний Лугоши, несмотря на театральную бронь, добровольно отправился на фронт и оказался в самом пекле. Сразу после мобилизации летом 1914 года его полк был направлен на Восточный фронт, где артист мёрз в ледяных окопах Карпатских гор и укрывался от пулемётного огня в лесах Галиции. О войне Лугоши впоследствии говорил неохотно и скупо, но по редким сохранившимся выдержкам из бесед можно заключить, что он прошёл через одну из самых страшных «мясорубок».

«Мы обороняли лес от русских. Мы прятались за огромными деревьями, каждый солдат прильнул к стволу. Один молодой офицер неосторожно высунулся из укрытия, и пуля попала ему в грудь. Я тут же забыл о русских пулемётах, стрелявших с их позиций. Я не самоотверженный человек... но я подбежал к нему и оказал первую помощь. Спешно вернулся к своему дереву и обнаружил, что его разнесло в щепки», — вспоминал Лугоши в одном из интервью.

Со мной случилась истерика. Я лежал на земле и рыдал — не от страха и не от облегчения. От чувства благодарности, как будто бог отплатил мне за доброе сердце.

На войне Лугоши получил два задокументированных ранения, одно из которых повредило нервы в ноге. От постоянных болей врачи прописали ему морфий, зависимость от которого преследовала Белу всю дальнейшую жизнь. Но из строя его в итоге вывели не физические травмы, а психические, которые тогда называли «военным неврозом» или нервным срывом, а сегодня известны как посттравматическое стрессовое расстройство. Лейтенант Лугоши был признан негодным к дальнейшей строевой службе и комиссован, после чего вернулся на театральную сцену Будапешта — уже не только как актер, но и как национальный герой. Параллельно театру он начал сниматься в кино. В конце 1910-х годов он появился по меньшей мере в восьми венгерских немых фильмах, которые, к сожалению, не сохранились.

Было и нечто другое, что отвлекало артиста от пути к театральному Олимпу — он увлёкся политикой.

Бела Лугоши стал активным борцом за права своих коллег. Он выступал на митингах и в прессе за улучшение условий труда актерского сообщества. Когда на волне революционных событий в России коммунисты пришли к власти и в Венгрии, артист поддержал их. Он стоял у истоков национального актерского профсоюза и даже успел послужить его генеральным секретарём. Однако новый режим просуществовал менее полугода, а вернувшие власть консерваторы развернули «Белый террор». Лугоши, уволенный из театра и снятый со всех должностей, не стал дожидаться ареста и бежал сначала в Вену, а затем в Берлин. В столице Германии немое кино достигло своего пика развития. Беле довелось сыграть в приключенческих фильмах (к несчастью, также не сохранившихся) — и индейцев, и ковбоев, и бандитов. Кроме того, он появился в небольшой роли в ныне утерянном фильме легендарного экспрессиониста Фридриха Мурнау «Голова Януса». А затем, в конце 1920 года, эмигрировал в Соединённые Штаты.

На Бродвее: «Боюсь, что превращусь в Дракулу»

В Нью-Йорке актер, не знавший английского языка, выжил благодаря поддержке венгерской диаспоры. Он присоединился к труппе земляков, ставившей спектакли на родном языке. Это было время нужды — артисты часто выступали за еду, а сам Лугоши не мог позволить себе даже новой одежды и на гастролях не снимал сценического костюма. Чтобы получить первые роли на большой сцене, он заучивал английский текст фонетически, при этом не понимая смысла половины произносимых слов. С такими исходными данными о серьезных ролях не могло быть и речи, но благодаря восточноевропейскому акценту, вокальным данным, высокому росту и в целом эффектной внешности за актером быстро закрепилось амплуа экзотических иностранцев, роковых любовников, арабских шейхов или шпионов, как в кино, так и на Бродвее. Именно на нью-йоркской сцене Лугоши ждал большой прорыв — в спектакле «Дракула».

Роман Брэма Стокера, опубликованный в конце XIX века, в Европе и Америке был признанным бестселлером и хорошо узнаваемым брендом, а также стал одним из самых ярких объектов борьбы за авторские права.

Вдова писателя, Флоренс Стокер, как известно, разорила в судах немецкую студию, выпустившую «Носферату» Мурнау. Первая легальная адаптация сюжета «Дракулы» вышла в Великобритании на пару лет позже экспрессионистского шедевра в виде компактной салонной пьесы. Она пользовалась таким большим успехом на лондонской сцене, что её перевезли и на Бродвей, адаптировав под американскую публику — в новой версии заглавный граф представал мрачным экзотическим соблазнителем. 45-летний Лугоши с его иностранным акцентом, зычным голосом и опытом игры романтических героев был просто создан для этой роли и моментально стал звездой. «Только одного боюсь, что сыграв Дракулу ещё и ещё, превращусь в него сам», — говорил Лугоши в одном из своих первых американских интервью.

Эта фраза оказалась пророческой — в том смысле, что роль превратилась для него в золотую клетку.

За экранизацию хитового спектакля ухватилась студия Universal, оказавшаяся на грани краха в период Великой депрессии. Наученные горьким опытом «Носферату», продюсеры на всякий случай выкупили права как на книгу, так и на все пьесы, потратив баснословную сумму. Экономить в итоге пришлось на съёмках — и, возможно, в других обстоятельствах режиссёр Тод Браунинг и не выбрал бы на заглавную роль Лугоши, который согласился играть за бесценок. Но, вероятно, на кастинг повлияло и то, что кинематографист за пару лет до этого уже снимал Белу в детективе «Тринадцатый стул».

Кинодебют: «Я не пью… вино»

«Дракула», вышедший в самый разгар экономического кризиса, мгновенно стал блокбастером. Мало того, что он представлял в качестве монстра аристократа, что пришлось по душе обнищавшим зрителям, так ещё и делал этого аристократа роковым обольстителем. Лугоши сыграл на экране настоящего гипнотизёра-заклинателя, подчинявшего своей воле невинных дев. Укус вампира превратился в акт сексуального соблазнения. Монстр впервые в истории кино стал объектом желания. Для Америки 1930-х годов с её пуританской цензурой (из-за которой в фильме даже кол в сердце втыкают за кадром) такой образ оказался революционным.

Вдобавок, баритон Лугоши стал доминантой фильма, который почти целиком, за исключением «Лебединого озера» во вступительных титрах, лишён закадровой музыки. Голливудский миф гласит, что иностранный актер и здесь проговаривал слова, не зная их смысла, но это не так — в других фильмах того же времени Лугоши говорит по-английски совершенно свободно, а длинные паузы в речи кровососа («Я не пью… вино») были сделаны исключительно ради пущего драматизма. Помимо звукового новаторства («Дракула» стал первым полностью звуковым голливудским хоррором) нельзя не отметить визуальные особенности картины: при всей скудости бюджета и камерности сценария, её отличает эффектная игра света и тени — заслуга гения немецкого экспрессионизма, оператора Карла Фройнда. Например, глаза вампира в фильме сверкают во мраке из-за узких лучей света, которые Фройнд придумал направлять в лицо Лугоши.

Этот прием задал визуальную эстетику готическим хоррорам на десятилетие вперед.

Финансовый успех «Дракулы» не просто спас Universal от банкротства, но и продемонстрировал коммерческую состоятельность целого жанра, положив начало конвейеру ужасов в кино. Студия немедленно запустила в производство «Франкенштейна», роль монстра в котором тоже предложили Лугоши. В одночасье ставший главной звездой Universal артист прошёл кастинг и даже отснялся в пробном материале, однако в итоге отказался от бессловесной роли, обрекавшей на утомительные часы в кресле гримёра. Решение оказалось роковой ошибкой — монстр Франкенштейна в итоге достался малоизвестному актеру Борису Карлоффу, который моментально превратился в главного конкурента Белы.

Но основная проблема заключалась в том, что, кроме ролей в хоррорах, Лугоши после «Дракулы» ничего и не предлагали.

Он превратился в заложника образа. Студии не видели в нём серьёзного драматического актёра и потому предлагали роли злодеев, безумных учёных и горбунов — за очень редким исключением (например, в комедии «Ниночка» или в хорроре «Чёрный кот», где он сыграл ветерана Первой мировой). Так родились культовые, впрочем, картины «Маг Чанду», «Белый зомби», «Убийства на улице Морг», «Остров доктора Моро», «Ворон» и целая серия фильмов о Франкенштейне, в которых Лугоши сыграл горбуна Игоря.

На закате карьеры: «Я уже ничего не контролировал»

Востребованность Лугоши пошла на спад вместе с падением популярности прославившего его жанра — на смену готическому хоррору в середине века пришли ужасы совсем иного рода. Бела, которому было уже за 60, стал чаще оставаться без работы и денег. В 1950-е единственным режиссёром, который был готов предоставить Лугоши роль, оказалась одиозная легенда полуночного кино Эд Вуд — тот боготворил венгерского лицедея. И пусть участие некогда знаменитого артиста было нужно «худшему режиссёру в истории кино», чтобы привлечь инвесторов в свои копеечные фильмы, а роли для Лугоши зачастую превращались в самопародию, зато на съёмочной площадке, равно как и на постерах, где его имя занимало всё свободное место, забытому старцу возвращался статус звезды.

К тому же терзаемому недугами Беле банально нужны были деньги для поддержания зависимости — та на закате жизни обострилась и усугубилась.

Наркомания в итоге вынудила актера публично признаться в употреблении и обратиться за помощью, что для Голливуда середины XX века было вещью беспрецедентной. За признание над Белой устроили суд прямо в больничной палате — он рассказал обвинителям о ранении, рецептах на морфий и о том, как лечение вышло из-под контроля («Через какое-то время я уже понимал, что ничего не контролирую. Я просто принимал наркотики. Я ничего не ел, становился только больнее»). Актер провёл в больнице в Лос-Анджелесе три месяца и, как утверждается, вылечился от зависимости. После этого Лугоши прожил ещё год и умер 16 августа 1956 года от сердечного приступа. Ему было 73 года.

Наследие и диалог с родиной

В одном из своих первых интервью в США Лугоши обращал внимание на громадную пропасть между американским и европейским театром: «Вы ищете типажи вместо того, чтобы воспитывать актеров для разносторонних ролей. Я люблю ваш спортивный дух, но ваш театр мне не так нравится». Заключение, сделанное эмигрантом, окажется справедливым и для его карьеры в кинематографе — и зрители, и профессиональное сообщество отказывались видеть в нём кого-то, кроме экзотического чужестранца.

Но была, впрочем, одна аудитория, увидевшая в образе Белы грани, невидимые всем остальным. Венгерские исследователи творчества Лугоши предполагают, что в его Дракуле и всех его последователях с их сверкающими глазами и преувеличенными жестами почти определённо скрывался главный национальный герой страны — тот самый Бан Банк. Именно в этой роли артист почерпнул властную стать и угрюмый фатализм для своего вампира — и небольшая прослойка его земляков-современников смогла уловить это влияние без труда. Если для массового зрителя он навсегда остался хрестоматийным искусителем во фраке, то для своих бывших сограждан актер приберёг перформанс совершенно иного порядка, таивший в себе глубокие пласты национальной трагедии. Этот диалог с родиной Бела Лугоши оставил специально для тех, кто умел читать между строк и вслушиваться в длинные паузы.