Американка Лора Пикенс: «Я знаю, каково это — бежать от дронов». 17 лет в России, она считает себя русской.

Лора Пикенс уже 17 лет живет в Краснодаре. В 2009 году она переехала из США с первым мужем-россиянином. Брак не сложился, но Лора решила остаться. Она освоила русский язык, родила двоих сыновей в местном роддоме, преподает английский и ведет блог. Ни ограничения локдауна, ни потеря бизнеса, ни звуки дронов за окном не поколебали её убеждения: Россия — её дом. Она рассказывает, что значит считать себя русской и почему американский склад ума сталкивается с русским фатализмом.

«Лучшим местом для изучения русского оказался бар»

Лора родилась в США в 1981 году, когда Советский Союз доживал последние годы. На уроках обществознания им рассказывали об «империи зла», очередях за хлебом и отсталом режиме. Детям задавали вопрос: «Рады ли вы, что родились в Америке, а не в Советском Союзе?». Дети кивали. Однако Лора чувствовала, что это не вся правда, что мир делится на «хороших» американцев и «плохих» русских. Этот интерес к скрытой стороне и привел её в Россию.

В 26 лет она встретила своего первого мужа, русского. Через него, а также через русское сообщество в США, Лора впервые столкнулась с культурой, о которой раньше знала только из книг.

Это был культурный пузырь, давший ей первое представление о жизни, которая ждала впереди.

В школе Лора учила немецкий, сознательно выбирая путь, отличный от большинства. Её всегда тянуло к тому, от чего другие отстранялись. Когда она выбирала следующую культуру для изучения, Россия с её скрытой загадкой стала очевидным выбором.

Лора учила русский язык без учебников, руководствуясь острой потребностью в общении. Она использовала любую возможность поговорить, не боясь показаться глупой, пока не начала понимать. По её словам, бар оказался лучшим местом для этого: в пятницу, с алкоголем, пропадало стеснение, и люди просто общались. Она так и не посетила ни одного урока.

Сегодня Лора свободно читает по-русски новости и соцсети. Однако письмо остаётся её слабой стороной. На полке стоят недочитанные учебники по грамматике, падежи она до сих пор путает. Но для неё важнее живое общение. Она перенимает эмоции и интонации собеседников, избегая языковой изоляции, которую выбирают некоторые экспаты.

Русскую литературу в оригинале она не освоила, чувствуя, что не хватает глубины понимания. Однако читала переводы, особенно для сыновей. Считает, что они, будучи американцами и русскими, должны знать родные сказки и культуру. Среди русской классики выделяет «Мастера и Маргариту».

Лора работает речевым тренером, провела более 10 тысяч часов в беседах с россиянами. Хотя многие классические книги не читала, она обсуждала их смысл и влияние, понимая, с кем клиенты себя отождествляют, что значит быть русским, и где в литературе «русская душа». Эти вопросы она задавала сотни раз.

«Все работало по принципу 'надо' — и никто толком не знал, почему именно так»

Лора приехала в Краснодар в 2009 году. Тогда город, как и страна, ощущался иначе. В год экономического кризиса Краснодар жил в ритме, который она называет «советским», но без негативного оттенка. Это означало, что всё работало по принципу «надо», без ясного понимания причин.

Миграционный процесс наглядно демонстрировал это. Когда Лора начинала оформлять документы, это напоминало квест. Миграционный офис, медицинский осмотр, проверка на наркотики располагались в разных зданиях, которые напоминали недоделанные жилые дома.

Лора до сих пор помнит тест на наркотики: уличные пластиковые биотуалеты, люди, плюющие на палочки, и она, беременная, всё это под палящим солнцем.

Никто не ориентировался, куда идти. Объявления писали от руки, расписания были непонятными, их приходилось фотографировать. Чтобы записаться на приём, нужно было звонить одному человеку, чтобы узнать имя другого, чтобы выйти на третьего. Само миграционное здание представляло собой трёхэтажный дом с узкими коридорами, где на каждом этаже толпилось до 60 человек. Всё велось на бумаге.

Сейчас в Краснодаре миграционный центр перенесли на территорию бывшего паркинга торгового центра. Это единое пространство, где объединены медицинские услуги, проверка на наркотики, консультанты по документам и миграционные офицеры. Процесс упрощён: от окна к окну, без необходимости знать чьи-то имена. Работает электронная очередь, всё эффективно и почти полностью цифровизировано, подключено к «Госуслугам».

Главные изменения произошли не столько в технологиях, сколько в ценностях. Прежде всё делалось по принципу «потому что надо». Теперь слышится: «Мы рады вас видеть. Мы хотим, чтобы процесс был максимально эффективным и простым. Мы заботимся о вашем опыте. Вы важны». Раньше ни работники, ни иммигранты не ощущали своей значимости. Теперь же центр внимания вернулся к людям и их опыту прохождения через систему. Это самое глубокое изменение, по мнению Лоры.

Аналогичные изменения видны в сфере обслуживания. В 2009 году в магазинах клиентов встречали так, будто они мешают. Сейчас же вопрос «Чем я могу вам помочь?» отражает совершенно иное отношение к людям.

«Господи, какой же ты странный!»

Лора определяет главную разницу между русскими и американцами как индивидуализм. В США индивидуализм возводят в культ, считая его источником инноваций, успеха в спорте и бизнесе. Американская мечта — это стать кем-то великим, как Илон Маск, который выделяется своей необычностью и уникальными достижениями.

Это проявляется в быту: например, в стремлении американских родителей давать детям уникальные имена, даже если это требует необычного написания обычного имени, как K-E-I-G-H-T вместо Kate. Уникальность здесь ценится.

В России, напротив, сохраняется вера в значимость общественного, коллективного. Лора часто обсуждала это с людьми.

Идея превосходства коллектива над индивидуумом — наследие советской эпохи. Лора ощущает её влияние и сегодня, хотя с 2009 года в России происходят изменения, акцентирующие внимание на личности.

Тем не менее, Россия не стала копией Америки. Здесь присутствует конформизм, и сохраняется идеал красоты, отличный от американского, где ценятся новизна и необычность. Русская красота, по мнению Лоры, чаще придерживается классических, не шокирующих представлений. Это не хуже, просто иначе.

Прожив 17 лет в России, Лора адаптировалась, но осталась неконформисткой. Как американка в России, она по определению «странная», не вписывается, любит быть заметной и отличаться. Она сохранила американские ценности, которые формируют её личность, и сталкивается с русскими нормами поведения, которые чужды ей из-за иной системы ценностей.

Из-за этого в ней всегда присутствует внутренний конфликт: что правильно, что этично, какие цели ставить в жизни. Она и её русские друзья часто смотрят друг на друга, удивляясь: «Господи, какой же ты странный! Твоё поведение для меня непривычно».

Лора приводит пример от своей клиентки, переехавшей из Краснодара в Майами. В спортзале, в сауне, клиентка увидела девушку в спортивном костюме с телефоном. Русская женщина, сидя в полотенце, спросила: «Что ты делаешь?». Девушка с телефоном ответила: «А тебе какое дело?»

Обе посмотрели друг на друга как на сумасшедших. Именно в этом проявляется разница, о которой Лора говорит.

«После двух русских мужей я решила больше не встречаться с русскими»

Лора пережила два брака и два развода с русскими мужчинами. О романтических отношениях ей трудно говорить позитивно. Однако она не очерняет русских мужчин, зная многих образованных, заботливых, внимательных и прекрасных партнёров. Её личный опыт не сложился из-за различия в системах ценностей, что особенно проявлялось в браке.

С детства Лора владела навыками эмпатии и выражения эмоций. Она ожидала, что в отношениях проблемы обсуждают открыто, с пониманием психологии и чужих мыслей. Русские мужчины, по её мнению, росли без такого «словаря». Поэтому ей не удалось создать крепкую связь. Их стиль общения был жёстким, авторитарным: «Проблемы не обсуждаем. Делай, как я сказал. Мы поступаем правильно. Разговор окончен».

Лора не утверждает, что все мужчины таковы. Но при отсутствии языка для обсуждения чувств, эмоций и желаний — того, что важно в отношениях — любовь сложно сохранить.

После двух браков с русскими мужчинами Лора сознательно решила больше не встречаться с ними. Сейчас она в отношениях с австралийцем.

При этом Лора отмечает русскую щедрость и гостеприимство. Когда она приглашает своего парня в гости, то шутит, что её задача — лишь посадить его на поезд Москва—Краснодар. Дальше, по её словам, его «усыновит» кто-то из русских попутчиков. В купе его угостят колбасой и курицей, заставят пить и играть в дурака. К приезду он будет «пьяным, потным мужиком с новыми лучшими друзьями» — Лора гарантирует это.

«Я не западный человек и не русский. Я какой-то синтез»

Лора рассказывает, что во время одной из поездок к друзьям в Австралию обнаружила в себе «холодность», став в их глазах «настоящей русской».

Она видит себя синтезом, а не чисто западным или русским человеком. Эмпатия и внимание к мотивам поведения людей — западные черты. Но в Австралии она не так ориентирована на эмоции, а скорее на честность. Лора даёт прямую обратную связь, как это делают русские, понимая, что это продиктовано любовью, заботой и стремлением к правде.

Скрывать правду из-за чужих чувств — не доброта, а распространённая западная привычка. Лора поймала себя на том, что на неё смотрят так, как она когда-то смотрела на русских женщин.

За границей Лора чувствует себя особенно русской, и дело не в языке, а в образе мышления и восприятия мира. С австралийцами, например, она говорит на «одном языке» в смысле общих культурных ориентиров: обсуждают похожие вещи, оценивают их одинаково, отождествляют себя с одними и теми же персонажами в музыке, книгах, фильмах. Но её повседневную жизнь в России они не поймут так, как русские друзья.

Лора отмечает ещё один признак русификации. Будучи «гиком», она увлекается компьютерными играми, программированием, «Подземельями и драконами», как и её парень-австралиец. Он обычно носит футболки с принтами и не заботится об одежде вне работы. Но когда они поехали в Стамбул, Лора настояла, чтобы он выглядел «прилично» на публике, без футболок с принтами. Он послушался и надел рубашку, потому что «это Стамбул».

Поехав в Австралию, Лора снова изменила свой образ. Вместо привычных платьев она выбрала более простую, повседневную одежду, чтобы соответствовать местной атмосфере и принятым нормам.

Эта способность чувствовать контекст — часть её изменений. Раньше она носила бы свои платья повсюду как самовыражение. Теперь же она понимает: быть русской (или полурусской) — значит уметь ощущать и подстраиваться под обстановку.

Она не стремится быть уникальной, а скорее уместной. Для американки это непривычно, ведь американка должна быть уникальной.

«Если я не заслужила права называть себя русской, то никто не заслужил»

Лора пока не гражданка России, но считает себя наполовину русской. Её сыновья родились здесь, в обычном роддоме. Она прошла через многое, сейчас оформляет гражданство и будет называть себя русской, вопреки тем, кто говорит: «Ты можешь называть себя русской, но никогда ею не станешь».

«Я это заслужила», — отвечает она. Чтобы остаться здесь, нужно по-настоящему этого хотеть. Случайных людей здесь нет.

Русские говорят ей об отсутствии русских корней, что делает её гражданкой, но не «русской» по крови. Однако Лора видела обвал рубля, когда доллар вырос с 30 до 120 рублей. Она потеряла бизнес в марте 2022 года, пережила ковид и локдаун, а теперь сталкивается с налетами дронов и воздушными тревогами.

Она не убежала, а осталась. «Если я не заслужила права называть себя русской, то никто не заслужил, — говорит Лора. — Я не была в США 14 лет. Это мой дом. Точка»

Несколько лет назад в Сербии Лора ощутила разницу между американцем и русским. Там повсюду граффити против НАТО и антиамериканские надписи. Для неё, как американки, это было непривычно. Она тогда поняла, что не осознавала глубину влияния США на Балканы в 90-х, и последствия этого до сих пор ощущаются. Это злило её как американку, далёкую от последствий действий своей страны. Но как русская она могла многое сказать о событиях в Европе за последние 20 лет.

Для рядового американца такие события, как ракеты в Ормузском проливе, кажутся далёкими. Они мало что знают об этом. Но будучи русской, Лора знает, каково это — бежать от дронов, слышать сирены. Она может разделить этот опыт, в отличие от Австралии или Америки. Сербы же понимают её.

Она понимает, что значит жить в бурные времена, ощущать связь с разными народами и группами, которые воюют, и понимать их глубокую злость. В этом смысле она чувствует себя более сознательной участницей событий, а не просто телезрителем.

«Философия 'будь что будет' перестает казаться капитуляцией»

Лора называет «русскую душу» самым сложным для понимания за 17 лет. Чем глубже она вникает, тем меньше однозначных ответов находит. Это не сумма качеств, а парадокс, и русские, по её мнению, сами осознают это.

Фатализм поразил её сразу. В 2009 году она видела людей, переходящих дорогу, не глядя, с мыслью: «Если суждено попасть под машину — попаду. Если сегодня мой день — значит, сегодня». Лора считала это безумием, ведь у человека есть глаза и воля, он может влиять на исход своей жизни.

Такое поведение казалось ей токсичным, похожим на позицию жертвы. Лора была в ужасе, воспринимая это как капитуляцию и отказ от жизни.

Однако, прожив здесь дольше, она поняла корни такого отношения. Когда над городом летают дроны, звучат сирены, и приходится хватать детей, чтобы прятаться, человек осознаёт свою неспособность всё контролировать. Можно делать всё «правильно», но всё равно проиграть. Тогда философия «будь что будет» перестаёт казаться капитуляцией и становится способом принять то, что изменить невозможно.

Эти же люди, не глядящие по сторонам, обладают невероятной устойчивостью. Они сами находят решения проблем, зная, что никто ничего им не даст. Фатализм и устойчивость соседствуют. Это противоречие, но это Россия. Как говорил Рейган, «Россия — это загадка, обёрнутая в тайну, внутри головоломки».

Устойчивость и изобретательность Лора называет своей «русской стороной», этому она научилась здесь. Русские не ждут, что кто-то придёт и всё исправит. Они просто берут и делают.

«Русская душа без абсурда — это не русская душа. Абсурд здесь везде. Он в системе»

Ещё один парадокс: управляемая мужчинами страна, но по сути — матриархат. Лора уверена в этом: женщины держат всё на себе, хотя официально решения принимают мужчины. Это парадокс, который, однако, работает.

Далее, абсурд. Россия без него — не Россия. Абсурдность везде: в системе, в правилах, в устройстве жизни. Все это понимают, знают о «сломанности» системы, но также знают, как в ней существовать.

Пример: в школе детей Лоры учителям сказали, что родители обязаны зарегистрироваться в «Сферуме» — чате, работающем через соцсеть.

Родители не поняли, как это сделать. Учителя тоже не знали. Никто не понимал, зачем это нужно, но все знали: это обязательно.

Когда родители спрашивали: «Как это сделать?», учитель пожимала плечами: «Надо». Она сама спрашивала начальство, как объяснить родителям, и получала тот же ответ: «Мы не знаем. Просто надо». И так до самого верха. В этом и заключается абсурд: все понимают, что никто ничего не понимает, но «это надо», и все делают.

Ещё пример. Лора приехала с сыном в больницу с обострением артрита, мальчик не мог ходить. Требовалась госпитализация и процедуры, но территория больницы закрыта для машин. Нести ребёнка от ворот до корпуса было невозможно, коляски или костылей не было, а пропуск на машину не давали, пока он не осмотрен врачом. Решение нашлось: охранник за 100 рублей наличными тихо поднимал шлагбаум. Абсурд не только в самом правиле о запрете машин, но и в том, что все знают: формальные правила и законы часто не работают, но система всё равно функционирует.

Или история с сантехником. Он приехал через семь минут — немыслимая скорость для Запада, где за это платили бы сотни долларов. Но пришёл со старым, сломанным оборудованием, которому доверял. Сантехник не мог справиться в одиночку, и Лоре пришлось помогать. Во время работы он кричал на неё — трезвый, пожилой русский мужчина — объясняя, как подключить оборудование к унитазу, пока вода из засора разливалась по ванной.

В итоге она заплатила ему за крики, хотя официально услуга бесплатна. Это нормально, это просто жизнь. С американскими стандартами и ожиданиями Лора была бы очень разочарована в России.

Система сломана, но все знают, как ей пользоваться. Тот, кто живёт строго по инструкции, здесь не выживет. Ещё есть фраза «всё будет хорошо». Это не наивность. Русские не верят в автоматический хороший исход. Это не прогноз и не обещание, а заклинание — отказ позволить абсурду и трудностям испортить настроение.

В русской классической литературе, в отличие от американских историй со счастливым концом, ни одна книга не заканчивается хорошо. Речь не об американском сериале, где всё улаживается после разговоров.

Нет, не «всё будет хорошо». Просто тебе всё равно. Плевать. Мир может рушиться — неважно. Люди просто выпивают с друзьями и «делают это хорошо», потому что так решили.

И последнее — юмор. Русские очень смешные. Лора пытается переводить русские мемы на английский, но не может передать суть: этот юмор возникает из абсурда. Жизнь здесь бывает настолько нелепой, что остаётся только смеяться, и русские освоили это искусство.