«У половины страны такие истории» Почему взрослые дети алкоголиков живут в страхе, даже когда детство кончилось

Многие взрослые помнят родителя в состоянии опьянения, даже если это был единичный случай. В России каждый третий, кто употребляет алкоголь, сталкивается с эпизодическим пьянством, а средний россиянин за 2025 год выпил около 8 литров чистого спирта — примерно 40 бутылок водки. Для некоторых такая картина остаётся одним, хоть и ярким, воспоминанием. Для других — это каждодневная реальность, превращающая детство в кошмар. Дети алкоголиков жили, постоянно угадывая настроение матери или отца по шагам в коридоре. Такой опыт оставляет глубокие следы: страхи, недоверие, стыд и чувство вины остаются с ними надолго, даже после того, как детство ушло. Далее — монологи взрослых детей алкоголиков (ВДА) о травматичном детстве, которое определило их жизнь.

Взрослые дети алкоголиков (ВДА) — это термин для людей, выросших в семьях с зависимостями, где они сталкивались с эмоциональным насилием, нестабильностью и непредсказуемостью. Для них характерны:

• изоляция, боязнь людей и авторитетов;
• поиск одобрения, из-за которого теряется собственное "я";
• страх гнева и критики;
• склонность к алкоголизму или отношениям с зависимыми (включая трудоголизм);
• гиперответственность, когда человек решает чужие проблемы, забывая о своих;
• чувство вины, даже при попытке отстоять свои границы;
• подавленные эмоции, мешающие их понять и выразить;
• эмоциональная зависимость и страх одиночества.

Психолог Андрей Мирошниченко, работающий с ВДА, уточняет, что это не медицинский диагноз, а описание социальной группы с общими чертами. "ВДА — это люди из семей, где ребёнку не хватало поддержки и понимания. Вместо безопасности такие родители создавали постоянную угрозу", — объясняет он. "Ребёнок чувствует себя преданным, когда те, кто должен защищать, нападают. Это запускает постоянный стресс, который влияет на всю его дальнейшую жизнь".

«Я ненавидела свою жизнь»

Анастасия, 30 лет:

Я не помню своего детства без родительских пьянок. Когда мне было шесть, они уже стали пить водку. Пили оба, у них были запои: неделю пьют до беспамятства, потом неделю трезвые.

Отец постоянно избивал мать. Были рассеченные брови, нос, губы, кровавые подтеки на лице — мы с сестрами всё это видели. Нас били меньше. Меня отец бил ремнем за то, что я не ела суп. На наших глазах отец разбил бабушке голову скалкой, пришлось вызывать скорую. Он становился жесток только пьяным.

Первые мысли о смерти у меня появились лет в шесть. Я страдала, видя, как другие живут в нормальных семьях, а у нас — такая жизнь.

Ребёнок не должен видеть родителей, которые лежат пьяные в луже собственной мочи, слышать постоянный мат и оскорбления.

Мы жили в поселке, в полной нищете. Мать работала на рынке, зарплата продавца была три тысячи рублей. В начале двухтысячных на рынке было тяжело: зимой и в любую погоду надо работать, и они грелись водкой. Всё детство мне было стыдно за мать — я приходила после школы к ней на рынок, а она там уже сильно пьяная валяется под прилавком.

Поселок маленький, все друг друга знают, и я была уверена, что мои одноклассники обо всем осведомлены. Через дорогу от меня жила девочка из моего класса. Естественно, я всегда думала, что она видит, в каком состоянии мои родители приползают домой. Мать часто даже идти не могла.

Отец сначала работал в таможне, потом стал опускаться. Пошел в охрану, оттуда — в грузчики, потому что из охраны его уволили за пьянки. Ещё он был игроманом: когда работал в охране, проигрывал всю зарплату, а мать пыталась остановить его, чтобы он не проиграл всё на автоматах.

В 14 лет отец утонул, будучи пьяным. Финансово нам стало полегче, появилось пособие по потере кормильца. Бабушка иногда то колбаску, то ещё что-нибудь отдавала, то денежку какую-то. Но мы эти деньги не тратили на себя, а отдавали матери, потому что денег не было совсем, а так она хоть продукты купит.

В 16 лет я попыталась покончить с собой. Меня положили в психиатрическую больницу на три недели и поставили на учёт. В 18 лет — вторая попытка суицида. И только в этом году, спустя десять лет, я взяла себя в руки и поехала сняться с учёта, но меня перевели на более щадящий, потому что мысли о смерти остаются, мало мотивации жить.

Я не получила образования. Долгая депрессия мешала мне учиться, я не хотела жить. Я забрала документы из колледжа.

Мне предлагали взять академический отпуск, но я хотела умереть и не думала о возвращении к учёбе через год. И мать никогда не обсуждала это со мной, не пыталась понять.

Я не переношу алкоголь. Когда мы только начинали отношения с моим будущим мужем, я дала ему понять, что мы не сможем быть вместе, если он будет пить. Он никогда не был запойным, просто с друзьями выпивал. Он никогда не проявлял агрессии, для меня это слишком критично. Пить бросил девять с половиной лет назад, но однажды выпил безалкогольное пиво — я не могла простить его три года. То, что человек даже думает о вкусе пива, считаю предательством.

Я не люблю прикосновения. Даже сестру обнять не могу, мне это очень тяжело даётся. И не люблю, когда меня трогают. Я не получила этого тепла. Не помню, чтобы мама нас обнимала. Зато помню, как мать приводила в дом мужчин и как они к ней прикасались. Мы с сестрой постоянно видели измены родителей. Из-за этого уже во взрослой жизни я чувствовала себя осквернённой даже с мужем.

А ещё я не хочу детей. Я в 19 лет это поняла. Я пессимистично смотрю на жизнь. Мир кажется мне страданием, и я не хочу, чтобы по моей вине кто-то появился в этом мире. Из-за травм не уверена, что смогу быть хорошей матерью. Может, к 40 годам я их проработаю, но неправильно заводить детей в 40 лет.

Много лет я не отмечала день рождения, потому что ненавидела свою жизнь. А день рождения — это день, который приносит страдания.

И только три года назад, когда я решила, что не хочу больше страдать, а хочу жить для себя, я нашла в себе силы отмечать этот праздник.

Андрей Мирошниченко считает, что состояние ВДА чаще всего напоминает комплексное посттравматическое стрессовое расстройство (КПТСР). Это психическое состояние появляется после длительного и повторяющегося травматического опыта. Среди его симптомов: флешбэки, кошмары, избегание, тревожность, повышенная настороженность, вспышки гнева, резкие перепады настроения, эмоциональное оцепенение, чувство вины, стыда и собственной никчёмности. Также характерны проблемы в отношениях: страх близости, изоляция или склонность к созависимости. "Мы говорим о постоянно повторяющихся травматических ситуациях, к которым ребёнок вынужден адаптироваться. Но у него нет ни сил, ни возможностей для этого", — объясняет психолог. "В итоге человек вырабатывает черты, которые помогают ему выживать в условиях постоянной травмы. У него не развиваются умение доверять другим, уверенность в себе, способность строить стабильные отношения, и в некоторых моментах он остаётся незрелым".

На каждом этапе взросления семья должна удовлетворять эмоциональные потребности ребёнка. Дисфункциональные семьи и семьи алкоголиков наносят травму именно потому, что не удовлетворяют эти потребности. "Родитель должен быть убежищем, тихой гаванью для ребёнка, как описывает теория привязанности. А для ВДА семья, наоборот, становится полем постоянной битвы, где нет никакой поддержки", — говорит Мирошниченко.

«Отец брал гранату и орал, что взорвет нас всех»

Ирина (имя изменено), 36 лет:

Со стороны я кажусь успешной: всегда улыбаюсь, говорю, что всё отлично. Но это лишь моя маска, которую я ношу годами. Мой отец — запойный алкоголик, мать — созависимая, вечная жертва. Теперь и она стала пить больше обычного. Мой брат тоже выпивает, но притворяется, что может бросить в любой момент. Моя двоюродная сестра — алкоголичка, остальные родственники — тоже пьющие. Хотя это не уникальная история, так живут многие в нашей стране.

Я поняла, что я ВДА, благодаря своему ребёнку: если я не разберусь в себе сейчас, то могу навредить дочери. Я не хочу ей жизни, полной постоянного стресса, страха, ежесекундного стыда, где никто не слышит и не поддерживает. Той жизни, что была у меня в детстве. Из-за того, что я выросла в дисфункциональной семье, у меня посттравматический синдром, тревожно-депрессивное расстройство, дефицит внимания и другие проблемы.

Знаете, что такое постоянно прислушиваться? Это когда ты заходишь в дом и понимаешь: если дверь закрылась не так, то там сидит пьяный отец. А какой он сегодня пьяный? Он немного выпивший или в крайней агрессии? Он один? А мама жива?

Она как бы спасает его, но стоило ей неосторожно упрекнуть его в пьянстве, как она получала в ответ. И ты сидишь в своей комнате и вслушиваешься в шаги отца, ловишь малейший запах алкоголя, заранее охваченная ужасом, ищешь, где спрятаться — чтобы он не заметил тебя, не приставал с пьяными разговорами. И чтобы не бояться, что он случайно убьёт тебя, будучи пьяным.

Мать до сих пор живёт с отцом, защищает и спасает его. Он много раз угрожал самоубийством, говорил: «Всё, я пошёл убиваться». И она бежала его спасать. Мы с братом всё это видели — эти слёзы, крики, пьянство, ругань.

Я, совсем маленькая, видела, как пьяный, разъярённый отец пытался задушить мать, когда она упрекнула его за пьянство. Мне было, наверное, семь-восемь лет, и я бежала их разнимать. И что самое главное, в нашей семье это никогда не обсуждалось. Не было такого, чтобы отец извинился. Внешне мы изображали благополучную семью, но внутри постоянно был газлайтинг— это форма психологического насилия, при которой манипулятор пытается заставить жертву сомневаться в собственной памяти, восприятии и рассудке. Цель — подорвать уверенность жертвы в себе и её способность к адекватному восприятию реальности.: «Этого не было, вам показалось».

Отец мог схватить ружьё и кричать на собаку в коридоре, при нас, детях. Собака лаяла и бросалась на него, пытаясь нас защитить. Мы считали нормой, что он брал боевую гранату, стоял и кричал, что выдернет чеку и взорвёт всех нас.

Вспоминая об этом сейчас, я всё равно задаю себе вопрос, к которому меня приучили в детстве: «Что такого? Дети в Африке голодают, идёт война, люди страдают. Что у меня было? Ничего особенного». И я стала сживаться с этими воспоминаниями и думать, что ничего страшного не происходило. Но это молчание разрушает, уничтожает, ломает психику, жизнь человека и тех, кто рядом. Я спасалась полной изоляцией, и у меня до сих пор нет друзей.

А ещё я до сих пор боюсь темноты, даже в собственной квартире. Потому что в тёмном углу мог сидеть пьяный отец, и ты не знаешь, какой он сегодня: просто пьян или сейчас схватит нож и зарежет тебя? Я боюсь спать одна, сплю со включенным светом и телевизором.

До сих пор не знаю, кто я и что из себя представляю. Постоянный поиск одобрения привёл к тому, что я готова бросить всё и делать чужие дела, лишь бы меня похвалили, ведь родители меня не хвалили. Свои желания мне непонятны, потому что всю жизнь я жила в угоду другим.

Отдыхать я не могу в принципе — мешает чувство вины. Я не имею права на это, не могу веселиться, ведь кто-то в этот момент страдает. Звучит странно, но я чувствую вину даже за мировые конфликты. Эта гиперответственность, склонность к деструктивным отношениям и синдром спасателя привели меня к отношениям с пьющим нарциссом, которого я постоянно спасала в ущерб себе, как мать спасала отца.

Но меня же с детства приучили говорить, что папа не пьёт, что проблем в семье нет, поэтому до сих пор я просто не могу открыто говорить как есть. Я всегда или приукрашиваю свою жизнь, или приуменьшаю реальные страдания, хотя у меня нет целенаправленного желания лгать — мне просто не хочется никого обременять. Лучше держать негативные эмоции в себе, переваривать их в одиночку.

«Мать пыталась меня задушить»

Юлия, 27 лет:

Мои родители оба алкоголики. Но у меня не просто семья алкоголиков, а особый тип «фасадной» семьи, где никто не догадывался об их алкоголизме. Я постоянно скрывала пьянство родителей, мне не с кем было поделиться происходящим.

Родители начали употреблять алкоголь в моём раннем детстве — сначала по чуть-чуть, потом всё чаще. Лет в 12 я начала понимать, что мои родители пьют буквально каждый день. Они напивались до потери сознания, валялись на полу в одних трусах. Это было отвратительно. Отец напивался до того, что просто лежал на полу и храпел. Мать никогда не засыпала, начинала злиться, кричать, становилась крайне агрессивной. Однажды она даже пыталась меня задушить.

У меня есть младшая сестра с детским церебральным параличом. И по каким-то причинам я была нелюбимым ребёнком. Я постоянно страдала от психологического и физического насилия. Меня били почти каждый день, без причины. Например, у нас была собака, за ней ухаживал отец. Как-то он напился и уснул, собака не ела сутки. И меня избили за то, что я не покормила собаку, хотя раньше я никогда этого не делала. Это повторялось регулярно: не сделала что-то — получила побои. Психологическое насилие, оскорбления — это тоже было регулярно.

У меня диагностировано посттравматическое стрессовое расстройство, три года тяжёлой депрессии. На фоне такого взросления у меня развилось аутоиммунное заболевание — болезнь Бехтерева. Она проявляется при постоянном стрессе, когда организм атакует сам себя. Теперь у меня разрушаются суставы.

Алкоголизм — семейная болезнь, он проявляется ещё и в склонности к созависимости: от родителей, от всей этой атмосферы. Выбраться из этого сложно.

В 20 лет я перестала регулярно навещать родителей. Сейчас мне 27, я не видела родителей четыре года, и почти год не общалась с ними. Это решение далось мне достаточно сложно, потому что разрушение созависимости даётся очень тяжело. Но я рада, что наконец-то перестала с ними общаться.

Помог мне мой дорогой муж, который полюбил меня безусловно. И маленькими шагами, с помощью терапии и антидепрессантов, я постепенно выбралась из этого. Выживая в «фасадной семье», нельзя было говорить о происходящем, нельзя было просить о помощи. Теперь я могу говорить, и для меня это маленькая победа.

«Мне запрещали выражать злость»

Елизавета, 32 года:

Мои родители были обеспеченными людьми из 90-х. Отец — бизнесмен, занимался недвижимостью, мать владела салоном красоты. Мы очень хорошо жили. Но к моему подростковому возрасту мама начала пить. У неё были очень сильные перепады настроения. Отец меня бил, и мать меня била, и сестра-алкоголичка меня била. Дедушка был алкоголиком — он писался под себя пьяный, шатался где попало, пил всё подряд. Я постоянно чувствовала ответственность за то, чтобы он не напивался: крала спирт, прятала бутылки.

У меня с детства дислексия— это специфическое расстройство обучения нейробиологического происхождения. Оно характеризуется трудностями с точным и быстрым распознаванием слов, с их произношением (декодированием), а также с правописанием и грамматикой. Эти трудности обычно возникают из-за дефицита фонологического компонента языка, который часто неожиданно проявляется при других когнитивных способностях и при адекватном обучении в классе.. Об этом мне сказали только после девятого класса — до 16 лет я считала себя умственно отсталой. Несмотря на дислексию, мать заставляла меня читать публично. Когда у меня ничего не выходило — а не выходило никогда, — она начинала унижать и обзывать меня. Я не могла себя защитить и объяснить причину.

В школе учителя травили меня из-за дислексии, родители всегда поддерживали учителей. Они относились ко мне как к второсортному человеку. Я постоянно должна была предугадывать их настроение. А мать из-за своих перепадов настроения постоянно попадала в неприятности: могла взять деньги и потерять их. И я всегда должна была вести себя как взрослая в этой ситуации.

Я выбираю партнёров, которые напоминают мне мои отношения с семьёй. Их любовь приходится заслуживать. Я не могу заступиться за себя на работе, и мной начинают пользоваться. Долго выдерживать не могу, приходится увольняться.

Больше трёх месяцев я нигде не задерживаюсь, потому что быстро понимают, что мне можно хамить и использовать.

Поскольку меня сильно подавляли, запрещали злиться и плакать (отец даже бил за это), я начала заедать стресс. Сейчас у меня РПП — компульсивное переедание. Нарушение пищевого поведения беспокоит меня, но ни антидепрессанты, ни психотерапия не помогают. Начала ходить на группы ВДА. Нужно пройти шесть собраний, чтобы понять, подходит ли мне это. Меня очень привлекает программа 12 шагов, как в программах для алкоголиков и наркозависимых.

В сообществе взрослых детей алкоголиков считается, что к выздоровлению можно прийти через программу 12 шагов — аналог программ для анонимных алкоголиков и наркозависимых.

В России существуют сотни групп ВДА, где участники проходят программу 12 шагов и придерживаются 12 традиций, схожих с традициями анонимных алкоголиков. Эти группы поддержки обычно бесплатны, они проводятся онлайн и очно в разных городах.

Психолог Андрей Мирошниченко называет 12-шаговую программу Анонимных алкоголиков самым эффективным способом самопомощи для ВДА, кто не может позволить себе психотерапию. Длительная терапия часто может и не потребоваться, но «всё очень субъективно». «Некоторым, у кого проблемы с самооценкой или социальными навыками, достаточно короткого курса психотерапии. Другим может потребоваться не только психологическая, но и психиатрическая помощь. Но наработано много эффективных инструментов, протоколов лечения и профессионального опыта для работы с этим явлением и его клиническими проявлениями. Написаны книги и статьи, так что любой желающий может начать работать над собой прямо сейчас».

«Я не плакала, когда отец сказал, что мама умерла»

Юлия, 28 лет:

Я родилась и выросла в Петербурге. До трёх лет мы жили в Репино. По рассказам, в семье всё было хорошо: родители любили друг друга, я была желанным ребёнком. Важно отметить, что я не уверена, насколько хорошо помню некоторые детские моменты. Многое всплыло позже в терапии или узнала от близких.

Когда мы переехали в город, у отца с матерью начались конфликты, он, кажется, пытался её бить — даже приезжала полиция. Когда я была во втором или в третьем классе, отец просто ушёл. У него тогда уже были явные проблемы с алкоголем. Он вернулся к первой жене, у которой от него были сын и дочь. У матери появился любовник.

У матери были проблемы со здоровьем, подозрение на рак. Ей удалили матку и яичники, что сильно её подкосило. Подруга позже рассказала мне, что тогда мать и начала пить. К тому времени я уже сама заботилась о себе. Я думала, что матери слишком плохо, поэтому вставала сама, сама заплетала волосы (получалось плохо, поэтому всегда была лохматой), приходила в школу к восьми утра, пока мать спала, чтобы никого не беспокоить. Уже в семь-восемь лет я начала сама справляться со своими потребностями.

Однажды отец забрал меня из школы. Я его боялась, он был эмоционально очень закрытым человеком. Он увёз меня жить к брату, к своей другой семье. Вскоре отец пришёл и сказал, что матери больше нет, придумал какую-то историю, что она уехала с любовником, и её убили. Потом, уже взрослой, я узнала, что любовник убил её в нашей квартире.

Отец часто попрекает меня тем, что я не плакала, когда он сообщил о смерти матери. Но это была защитная реакция ребёнка, который видел, как отец бьёт мать, и понимал, что теперь останется с ним. Он также попрекает меня тем, что я ответила «нет» на его предложение заехать проведать мать, когда он вёз меня к брату. Я отказалась, потому что боялась отца, боялась выразить своё желание. А он потом винил меня в смерти матери, говоря, что если бы я согласилась, мы бы заехали и предотвратили её гибель.

Довольно скоро после смерти матери отец начал сильно пить. Литр водки считался для него нормальной дозой. При этом он был функциональным алкоголиком: приходил домой, выпивал свой литр, а утром шёл на работу.

Я ездила в Европу с классом, у меня был компьютер. Существовала дихотомия: хороший папа и плохой папа.

Мирошниченко уверен: не каждый ВДА получает клинический диагноз. Главную роль в степени травматичности играет индивидуальная толерантность к фрустрации — своего рода болевой порог при стрессе.

«У меня была клиентка, чья мать запойно пила, дралась, пыталась покончить с собой на глазах у ребёнка, приводила в дом уличных алкоголиков, — рассказывает Мирошниченко. — По моей шкале это высокий уровень травматичности, но она оказалась абсолютно здоровым, психологически зрелым и социально адаптированным человеком. А был клиент, у которого отец иногда выпивал. Не было скандалов, драк или другого ужаса, скорее просто гнетущая атмосфера. Но для него это стало абсолютно невыносимым стрессом. То есть это очень индивидуально».

«Ты придумываешь, все нормально, этого не было»

Евгения (имя изменено), 38 лет:

Я считаю себя взрослым ребёнком из дисфункциональной семьи, потому что мои родители не алкоголики. Мать трудоголик, отец скорее отсутствовал в жизни. Я никогда не чувствовала присутствия родителей в своей жизни. Меня кормили, одевали, крыша над головой была, меня никто не обижал, но я росла в одиночестве, в ощущении, что до меня абсолютно никому нет дела.

Мой старший брат от первого брака матери — алкоголик. Так получилось, что с семи лет я росла с братом-алкоголиком, который тогда вернулся из армии. Так как родители всё время были заняты на работе, я росла сама по себе и рядом с братом с зависимостью. Я жила в атмосфере пьяных дебошей брата, к которому постоянно приходили друзья, и чувствовала себя в опасности рядом с пьяными людьми.

В детстве мне постоянно говорили: «Ты всё выдумываешь, всё нормально, этого не было». До 12 лет у меня был энурез. Я росла в таком напряжении, что нервная система не выдерживала — это проявлялось в неврозе. Родители каждую ночь ругались из-за брата-пьяницы. Отец пытался его вразумить, мать вмешивалась. Я бежала туда, открывала дверь, а мне говорили: «Всё нормально». Но я понимала, что это ненормально. Это исказило моё восприятие реальности: происходит что-то страшное, а мне говорят, что это норма.

В нашей семье о чувствах не разговаривают. У нас не принято разговаривать ни о чём, кроме бытовых вопросов. Поэтому уход бабушки и дедушки, очень тёплых для меня людей, стал внезапным. Когда они болели, мать не могла делиться со мной своими чувствами. Это стало закономерностью: тяжёлые события не обсуждаются и происходят как гром среди ясного неба. Это сформировало у меня высокую тревожность, ожидание катастрофы, страх, когда что-то идёт не по плану. Поэтому я не люблю сюрпризы, мне нужно всё контролировать.

Я вышла замуж за алкоголика, потому что рядом с ним чувствовала себя как с братом. Мне было очень жаль, что жизнь брата не сложилась — он пьёт до сих пор. И теперь мне кажется, что я выбрала мужа-алкоголика, бессознательно пытаясь исправить брата. Я стала спасателем в наших отношениях, веря, что могу на него повлиять.

Муж уже семь лет в программе «Анонимные алкоголики» и семь лет не пьёт. Он рассказал мне о группах ВДА, но я себя такой не считала. У меня было жёсткое отрицание: «Ты зависимый, а я нормальная, и семья у меня нормальная». Но когда он перестал пить, проблема вроде бы ушла, но легче не стало. Я стала понимать, что мешает жить не муж, а чувство пустоты, ощущение, что со мной что-то не так, что мне нигде нет места. Я чужая и дома, и везде.

Но я боялась, что меня обесценят, и не могла быть собой. Постоянно играла роли — хохотушки, веселушки, самого позитивного человека, всегда готового прийти на помощь, отдать последнее. Я спасала других ценой собственного благополучия. Группа ВДА протянула мне руку помощи, хотя я вообще не умела просить о ней — это было большой проблемой.

Жизнь в дисфункциональной семье влияет на все аспекты: воспитание детей, принятие решений, работу, самоощущение. Моему ребёнку 11 лет, и я вижу у него трудности, например, с выражением эмоций. Он довольно вспыльчивый, есть проблемы с самооценкой. И я понимаю почему: первые четыре-пять лет он рос в небезопасной атмосфере, среди постоянных скандалов между мной и мужем. Я вижу проблемы сына, они меня огорчают, но я стараюсь исправить ситуацию, проходя программу ВДА. Дисфункция передаётся по наследству и усугубляется, если ничего не предпринимать.

«Алкоголь — враг, алкоголь — друг, алкоголь — хозяин»

Андрей, 54 года:

Родился я в обычной советской семье. Мать была врачом, отец — мастером на заводе. Я окончил восемь классов, потом техникум и институт. Отец пил: сначала умеренно, потом всё больше. Мать была против, у них случались стычки, драки. Я вставал на сторону матери, а повзрослев, пытался усмирить отца силой, даже бил несколько раз. Физического насилия в семье, по сути, не было, но было эмоциональное.

Лет в 12 я решил, что никогда не буду таким, как отец, и не буду пить. Но не вышло. В 16 лет, чтобы быть как сверстники, я начал выпивать. А дальше всё понеслось: алкоголь — враг, алкоголь — друг, алкоголь — хозяин.

Всё в моей жизни до 50 лет, хорошее и плохое, было связано с алкоголем: окончание техникума, свадьба, рождение ребёнка, похороны друзей — всё с алкоголем.

Я использовал то, чему научился. Когда плохо в жизни, какой кратчайший путь, чтобы стало хорошо? Алкоголь.

Но после смерти матери, в 30 лет, я начал не просто выпивать, а сильно пить. Мать я уважал и боялся. Вдруг я остался без контроля — некого бояться, не от кого ждать одобрения. Я делал, что хотел: работал, бухал. Других представлений у меня не было.

Я манипулировал и почти всегда добивался своего. Мне было всё равно как. Когда у меня родился второй ребёнок, я работал в торговой компании, у меня бывали командировки. Я хотел отдыха и спокойствия. Объявлял, что мне нужно в командировку, приводил разные доводы — и уезжал ночью. Командировки никакой не было, мне просто хотелось спокойно попить пива в гостинице одному.

Своё пятидесятилетие я встретил в реабилитации. К тому моменту потерял должность директора, семью — развёлся, разорвал отношения с двумя детьми.

Тогда я не знал, как жить дальше. Но после лечения понял, что это лишь начало — начало счастливой жизни. Мне 54, я трезвый, счастлив, живу со своей второй бывшей женой, общаюсь с детьми. Самое важное — принять, что ты ВДА. Это уже половина успеха.