Когда мракобесие убивает: Как приход Гитлера сломал жизнь миллионов и изменил судьбы нобелевских лауреатов

Книги Флориана Иллиеса, мастера увлекательного исторического повествования, мгновенно становятся бестселлерами. Иллиес, сын известного немецкого биолога, обладает уникальной способностью превращать скрупулезные исторические хроники в захватывающие и ироничные тексты. В одной из своих недавних работ он создает яркий коллективный портрет немецкой творческой элиты, которая в 1933 году оказалась лицом к лицу с внезапно обрушившимся фашизмом. В центре внимания — семья Манн: не только знаменитые братья Томас и Генрих, но и их дети, также делающие первые шаги в литературе. Помимо Маннов, среди героев повествования Арнольд Цвейг, Лион Фейхтвангер, Бертольт Брехт, Олдос Хаксли и множество других выдающихся деятелей культуры, чьи пути пересеклись в живописном приморском городке Санари-сюр-Мер на юге Франции.

Каждый день в парижском кафе "Два божка" Клаус Манн с ужасом просматривает свежие немецкие газеты. Он с недоверием следит за тем, кто из его знакомых перешел на сторону нацистов, кто фотографируется с Гитлером или Герингом. Это просто не укладывается в голове. Снова и снова он делает пометки в дневнике: «Запомнить!» — эти записи станут напоминанием на будущее, когда эти перебежчики, возможно, захотят забыть о своих поступках. Вскоре после этого его подруга Аннемари, планировавшая финансировать его журнал, показывает ему письмо от своего отца.

Этот документ поражает своей жестокостью. Крупный фабрикант Альфред Шварценбах пишет, что нельзя «на фоне незначительных эксцессов» не замечать «величие, очистительное значение, необходимость и созидательную мощь грандиозных дел». Неудивительно, что Шварценбах давно уже выгнал из дома Эрику Манн, назвав ее «убежденной преступницей».

Его письмо — это настоящая присяга новому режиму, безоговорочное признание национал-социализма, а также суровое осуждение Клауса Манна. Он требует, чтобы дочь ни в коем случае не давала денег на его «безликую интернационалистскую агитку», призывая Аннемари вернуться в Берлин и «поучаствовать в строительстве духовной жизни новой Германии».

Однако своенравная дочь не собирается слушаться родителя. Впрочем, почти в каждой семье находится оппортунист, стремящийся к выгоде, подобно её отцу. Линия фронта проходит повсюду, разрушая семьи и разделяя поколения.

Несколько дней спустя Клаус Манн встречается со старыми друзьями своего отца, издателями Готфридом и Тутти Берман Фишер. Слушая их увещевания, он не в силах сдержать возмущения и в бешенстве кричит на них. Он четко формулирует проблему, стоявшую тогда перед каждым порядочным человеком: «Протестовать и лишиться родины или пытаться как-то выкрутиться и молчать». Клаус Манн презирает молчание и заявляет об этом прямо в лицо издателю отца. Но тот не желает его слушать. Клаус вне себя: Берман Фишер не хочет понять, что духовная пустота нацистов не имеет аналогов в европейской истории, и что от их моральной нечистоплотности обязан с отвращением отвернуться каждый. Но Берман Фишер выбирает молчание и просит принести счет.

После встречи Клаус пишет отцу в Санари, передавая вопрос, которым задается берлинский журнал Weltbühne: почему Томас и Генрих Манн хранят такое упорное молчание?

Он снова углубляется в газеты: национал-социалисты бесчинствуют повсюду, поток новостей с родины по-настоящему ужасен – массовые аресты католиков, молчание руководства профсоюзов, запрет Социал-демократической партии. Он задается вопросами: «Что еще нас ждет? Что с нами будет? И чем все это кончится?»

В полном смятении Клаус Манн и другие известные эмигранты – Йозеф Рот, Герман Кестен, Эгон Эрвин Киш и граф Гарри Кесслер – сидят за одним большим столом в «Двух божках».

Они безмолвны, онемев от ужаса перед тем, что происходит в стране, которую когда-то называли родиной.

Написание романа как способ прощания

Разумеется, именно дисциплинированный Лион Фейхтвангер летом 1933 года первым в Санари начинает писать свой новый роман: «Семья Опперман». Эта книга — история трех братьев и сестры и их бегства из охваченного нацистами Берлина — становится обжигающе актуальным произведением, первой попыткой отобразить повседневную действительность Третьего рейха. Фейхтвангер торопится, диктуя текст своей Лоле и еще быстрее внося правки в желтые, голубые, зеленые и розовые страницы рукописи, стремясь опубликовать роман уже в том же году.

Сам себя Фейхтвангер запечатлел в романе в образе Густава Оппермана — автопортрет получился весьма удачным. Густав сообщает, что является «обладателем золотого спортивного значка» и каждый вечер перед сном повторяет про себя «жить хорошо, прекрасно, превосходно», пока блаженно не заснет. Это описание, вероятно, было вызвано его нелюбовью к физическим упражнениям под присмотром неумолимой Марты.

Конечно, от реальной жизни это было далеко: на самом деле, скрываясь за спортивным, загорелым фасадом, Фейхтвангер писал книгу, которая помогала ему расстаться с бывшей родиной. В ней — пусть только на словах — он еще раз обходит комнаты своего покинутого дома, упоминает «поредевшие верхушки деревьев», видимые из окна спальни, и «небольшое, невидимое оттуда озерцо, где от сосен Груневальда тянуло приятной свежестью».

Да, пока Томас Манн мыслями и грезами возвращается к себе на Пошингерштрассе и просит Иду Херц снова и снова присылать ему оттуда книги, Фейхтвангер давно уже распрощался с собственной виллой и библиотекой, переместив свое бывшее имущество в литературу.

Он понимает: Германия, та Германия, которую он покинул, отныне будет жить только в воспоминаниях, но не в будущем.

Ему с женой довелось узнать жуткие вещи о своем берлинском доме, а точнее, о том, что от него осталось после их отъезда. Их садовник и тренер по гимнастике подробно написали им об этом во Францию. Великолепная вилла, построенная и обставленная с таким изысканным вкусом, была разгромлена и разграблена с каким-то слепым, неистовым остервенением: мебель порублена на куски, из книг вырваны страницы, ковры разорваны в клочья, а гордость хозяев — новомодные светильники в гостиной — вырваны из стен. Ненависть нацистов к еврейскому автору была столь велика, что они выместили ее даже на его имуществе. Узнав об этом зверстве, Фейхтвангер записал в дневнике:

«После новостей из Германии не могу спать».

Томас Манн: Скорбь и предчувствия

В июне Томас Манн чувствует себя настолько плохо, что это вызывает серьезные опасения. Началось все, по сути, сразу после упоительного сна с Клаусом Хойзером. Он сразу предчувствовал: «Такое чувство, будто прямо ко дню рождения я заболею». И действительно, весь славный и знаменательный день, 6 июня, он провел в постели. Он словно знал, сам предсказал: «Сочетание жары и ветра… весьма неприятно и легко приводит к простуде».

На следующий день дневник диагностирует «склонность к кашлю». Но его тело обнаруживает и множество других неприятных склонностей, например, «понос». Затем, несколько экзотично, «склонность к приливам крови к лицу». И наконец, в довершение всех бед, не только «нет спасу от мух», но еще и 13 июня, «отсутствие горячего водоснабжения». Это уж и вправду предел всему: «Утром до того разнервничался, такое раздражение и отчаяние… что потом даже пришлось просить у К. прощения».

Да, его снова одолевают мрачные мысли, разлука с родиной бередит душу как никогда. В газетах он читает о событиях в Германии, о роспуске всех партий и организаций, не поддерживающих идеи национал-социализма. Это «удручающе, хуже того — убийственно».

А когда Le Temps пишет о немецкой «анархии», он, не соглашаясь с определением, называет происходящее «господством лжи, нигилизма, разлада, глупого, обманного фразёрства. Существование диктатуры отрицается, вместо этого принято говорить о „германской демократии“».

Таким образом, нельзя сказать, что Томас Манн не видит ужасов, творящихся на родине. Однако кроме его семьи и дневника никому об этом не ведомо. В эти неповторимые, такие нескончаемые июньские вечера ему уже давно становится ясно, что не только его дом и состояние, но и все те ценности, которые он считал истинно немецкими, в нынешней Германии обречены на упадок и гибель.

Это торжество мракобесия настолько его убивает, что он просто не знает, где почерпнуть надежду.

Когда-то в Любеке он уже пережил упадок и гибель родового гнезда и преодолел несчастье, претворив его в литературу, а благодаря ей — и в иное, мюнхенское, солидно-буржуазное существование. Теперь же, выходит, и обретенный тогда строй его жизни, ее опора и смысл, тоже идут прахом. «Не жизнь, а тоска смертная», — записывает он 23 июня в дневнике. И, подводя пугающие итоги:

«В тиши вечера размышлял о жизни моей, ее муках и тяготах сызмальства… Сдается мне, под конец я изрядно от нее устану — и не только от моей лично, но с нею вместе… и от жизни вообще. …Самый смысл слов „усталость от жизни“ — он не личный, он всеобъемлющий».

Приказ об аресте и потеря дома

В тот же самый день, 23 июня 1933 года, было обнародовано распоряжение баварской политической полиции за номером 2660, которое обергруппенфюрер СС Гейдрих направил имперскому наместнику Баварии, Риттеру фон Эппу. Это ордер на так называемый превентивный арест Томаса Манна. В документе писатель объявляется «пособником мирового еврейства» и «симпатизантом марксистского вредительства».

Отныне, с 23 июня 1933 года, Томас Манн, если он посмеет пересечь границу Германии, должен быть немедленно взят под стражу. И все в тот же, все еще в тот же день 23 июня в Мюнхене подписывается еще один важный документ. Хедвиг Прингсхайм, только что узнавшая об экспроприации ее собственного дома, сдает в аренду осиротевший дом семейства Манн на Пошингерштрассе, 1, сроком на три месяца американской семье Тейлор. Арендная плата составит 600 рейхсмарок ежемесячно. Домоправительницу Курц-Мари бабушка Прингсхайм, недолго думая, сдает в аренду вместе с домом.

Генрих Манн: Новое начало в изгнании

Из небольшого окна скромного пансиона Le Goéland в Бандоле, куда он переехал, потому что гранд-отель на столь долгий срок ему не по карману, Генрих Манн задумчиво смотрит на улицу. Там теплый летний день, 27 июня, мало-помалу клонится к вечеру, но Генрих Манн сегодня вообще из дома не выходил, до того удручает его собственная неприкаянность.

Как ему дальше быть, что с ним дальше будет?

Ведь прогулка по солнышку означает какое-никакое согласие с твоей нынешней жизнью, а Генрих Манн именно сейчас решительно ни с чем не согласен. Впрочем, вон, фасад дома напротив вдруг снова высветился теплым оранжевым пятном, и это хоть крохотное, но все же утешение. А теперь по этому пятну движутся бледно-серые лапчатые тени листьев раскидистого фикуса, что растет во дворе, тени колышутся, как ни в чем не бывало, так что, может, все и в самом деле не так уж плохо.

Генрих наливает себе коньяку, это который уже сегодня, третий, что ли, или, скорей, четвертый, он точно не помнит и снова созерцает мягкую игру света и тени на стене дома, а мыслями уносится назад, в Берлин, на Фазаненштрассе, 61, окна в третьем этаже направо, в тепло и уют квартиры, где они с Нелли в декабре 1932-го отпраздновали новоселье. Они все купили новое: столы, стулья, стеллажи, ковры. Никогда еще Генрих Манн не тратил сразу столько денег, но проценты со сборов от «Голубого ангела» ненадолго сделали его состоятельным человеком. И его Нелли, его голубой ангел, хлопотала вокруг, свивала для него и для себя уютное гнездышко.

В шестьдесят один год — и все начинать сначала. Она все время ждала весны, заранее радовалась, собиралась помидоры на балконе выращивать. А потом вон как все вышло. Его царство на Фазаненштрассе погибло под натиском тысячелетнего рейха, уму непостижимо. И здесь не жизнь, а тоска смертная.

Внезапно стук в дверь. Три раза. Необычный стук, довольно решительный. Кто бы это мог быть? Генрих Манн не торопясь подходит к двери, приоткрывает ее лишь слегка — и глазам своим не верит: Нелли! Совершенно ошеломленный, он не сводит с нее глаз.

— Ну, что смотришь? — смеется она, уже обнимая его. Так, обнявшись, они вваливаются в комнату, садятся прямо на кровать — кушетки в номере нет. На полу два тяжеленных Неллиных чемодана. А потом: тишина. Генрих, все еще не веря себе, смотрит на свою Нелли и чувствует, оглядывая ее всю, с головы до ног, как пот проступает на лбу. Как всегда в минуты волнения, он снимает очки и долго протирает линзы носовым платком.

Потом, уже сквозь чистые стекла, смотрит во все глаза, долго, преданно, растроганно: да, это его Нелли, но как же она исхудала за долгие месяцы бегства: по морю до Скандинавии, а оттуда — через всю Францию, похудеешь тут, это же целая одиссея, к тому же почти без денег и совсем не зная французского. Глаза Нелли о чем-то говорят, но он не понимает, о чем.

— Нелли, дорогая, как ты смогла, как ты сумела сюда добраться, скажи? — потрясенно вопрошает он.

На этот вопрос она никогда ему не ответит. Ни сейчас, ни потом.

— Главное, я здесь, милый Хайни, — ласково мурлычет она и еще неуверенно, с отвычки, гладит его по голове.

Вот так они и сидят на кровати, рядышком, на потертом салатном покрывале дешевого пансиона в Бандоле — оробевшие, застенчивые, почти ни слова не говоря, с 21 февраля впервые снова вместе. Нелли ощущает свою усталость, Генрих — свой возраст. Потом Нелли принимает горячую ванну, как сама признается, впервые за много недель. Наконец, когда полвечности спустя она выходит из ванной в комнату, обернутая только в небольшое полотенце, Генрих уже сидит на стуле, с карандашом в руке и рисовальным альбомом на коленях. Сейчас он попытается линиями рисунка уловить то, чего не могут пока уловить руки. Да вот незадача: рисовать он, к сожалению, совсем не умеет. Один лист хуже другого. Ну да разве в этом дело…

Семейные отношения и тревожные вести

Катя Манн и ее деверь Генрих всю жизнь обращаются друг к другу на «вы», и сейчас, в Санари, при тридцати градусах в тени, тоже:

— Генрих, принести вам холодной воды?

— Нет, благодарю вас, сударыня.

Но без посторонних, только при муже и детях, она называет Генриха «наш Хайнерле», то ли ласково, то ли жалостливо.

28 июня Клаус Манн встречается в Café du Dôme в Париже с корреспондентом Neue Zürcher Zeitung Вальтером Перлем. Тот, отведя его в сторонку, спрашивает:

— Скажите, слух о том, что ваша сестра Эрика помещена в концлагерь Дахау, надеюсь, ложный?